ГЛАВА 4. 7 НОЯБРЯ
Моя мама, Тамара Петровна, родилась 6 ноября 1938 года. День ее рождения был примечательным ‒ как раз, накануне празднования Дня Великой Октябрьской Революции! Поэтому мамин День мы никогда не забывали и праздновали его даже дважды ‒ начинали 6 и заканчивали 7 ноября!
В связи с этим, думаю, сначала можно рассказать о 7 ноября. Ведь эта дата в немалой степени повлияла на "рельеф", общий образ моей семьи, оставив свои рубцы и возвышенности. Так что, несколько слов об этой дате не помешает, а, наоборот, позволит дополнить образы каждого из нас. И, уверен, мама на меня не обидется за то, что я втиснул эту главу до начала рассказа о ней.
Ура-а-а!
 |
| 1969 г. Таня, папа и я. г.Гомель, ул. Кирова-Первомайская (Ирининская) в направлении к пл.Ленина . |
А толпа к тому времени стремительно вооружалась большими красными флагами, плакатами с кричащими лозунгами, разноцветными флажками и т.п. Кому-то из них даже доставались портреты вождей революции, а самым ответственным ‒ большие постеры с фотографиями лидеров нашей Великой Коммунистической партии!
Отовсюду начинала звучать праздничная музыка, и становилось понятно, что трожественный марш трудящихся города, посвященный празднованию очередной годовщины со Дня Великой Октябрьской революции вот-вот начнется. И точно, спустя время, следуя законам жанра все, наконец-то, приходило в движение.
Стараясь попасть в ритмы грохочущих маршей, неся над головами траспоранты и размахивая разноцвентыми шарами, привязанными к искусственным цветам на длинных ножках, колонны демонстрантов уверенно и бодро, согласно установленному кем-то распорядку, решительно ступали на широкую площадь посреди города. В ответ на встречавшие их лозунги, с потрескиванием громыхавшие из динамиков, сгруппированные в колонны массы труженников орали продолжительно и оглушающе: "Ура-а-а!". Это означало поддержку всеми только что произнесенных фраз.
 |
| 7 ноября 1969 г. На параде. . |
После этого у всех у нас поднималось настроение, наступала всеобщая эйфория. Люди чувствали свое единство, локти друг друга, горячее дыхание, грохот шагов. При этом, казалось, будто весь смрадный угар, накопившийся в душе у каждого за полгода, то есть после 1 мая, вылетал наружу и с этим безумным "ура" растоворялся в серых облаках, плотно устилавших сейчас осеннее небо.
Финальным аккордом задуманного действа являлся проход очередной колонны возле большой гранитной трибуны, возле "лобного" места, как называл его мой отец. Из центра вызвышался постамент на котором располагалась высоченная чугунная статуя главного вождя революции ‒ Ленина!
Внизу же, за широким барьером, под чугунным кулаком, в котором была скомканная кепка, располагалась небольшая группа невысоких, но абсолютно живых вождей местного уровня. Все они были одеты в добротные суконные пальто серого цвета, а их головы укрывали такого же цвета старомодные фетровые шляпы.
Были среди них и люди в военной форме. Но немного. Поблескивая большими звездами на погонах, они иногда пригладывали с околышу фуражки годами выровненную для этой цели ладонь, отдавая тем самым честь своему народу. Это выглядело и красиво, и достойно.
Поровнявшись с Лениным и его аппологетами в фетровых шляпах, очередная, выплывшая из общего потока колонна трудящихся снова начинала орать свое громкое "Ура-а-а!", но уже как-то невпопад и не так увереено, как вначале пути. Тем самым люди то ли приветствовали своих градоначальников, то ли уже прощались с ними, то ли уже устали. После чего вяло ликующие устремлялась влево, отстраняясь от трибуны, уверенно покидая лобное место. Вот и закончился для них праздничный марш.
Праздник завершился, но только начинался
Недавно разгоряченные всеобщим ликованием, а теперь основательно озябшие люди быстро забывали о свершившемся. Особенно, это было заметно, когда они решительно сдавали организаторам транспоранты и флаги. Освобожненные тут же начитали тереть ладошкой о ладонь, чтобы поскорей согреть побелевшие руки.
Эта картина дополнялась то тут, то там ненавязчиво всплывающими намеками, типа: "А не пора ли нам поддать?". То есть предполагалось, что пришла пора согреться "чекушечкой", пропустив рюмочку-вторую. После чего моментально исчезнувшие за угол дома тройки бывалых мужчин, через пяток минут возвращались к своим и краем рукава уже потирали не холодные руки, а стремительно краснеющие носы.
Трехчасовое мытарство по холодным мостовым и непрестанное орание "Ура-а-а!" редко у кого не вызывало спазм под ложечкой. Так что, вскоре чувство голода уже доминировало над всеми другими желаниями организма, поддталкивая опустошенное нутро манифестантов в сторону родного дома.
Подчиняясь "зову предков", немного успокоившиеся демонстранты теперь уже стремительно и бесповоротно разбредались по городу, рассыпаясь по его многочисленным улицам, улочкам и пререулкам. Ясное дело, они устремлялись к своим теплым жилищам, к разогретым очагам. Люди с волнением предвкушали тот момент, когда присядут за накрытые явствами столы и совместно насладяться приготовленной хозяйками вкуснотищей. Ведь для многих настоящий праздник начинался именно с этого момента.
Заглядывая на кухню, можно было заметимть, как бабушки в передниках и накрахмаленных косынках, уже заканчивали "омоенезивать" селедку под шубой и замешивать в эмаллированном тазике небольшую горку салата оливье. Бодрые хозяйки, иногда вслух рассказывая о пережитых ими днях той самой Октябрьской революции, аккуратно выкладывали из стеклянных банок собственноручно закатанные кисло-сладкие помидорчики, огурчики, грибочки, окропляя их уксусом и осыпая мелко нарезанным лучком и перчиком.
Заходя в комнату, уготованную для торжества, в глаза каждого прежде всего бросалась белая отутюженная скатерть, полностью покрывавшая длинный стол. Но, главное, возле пустых еще персональных тарелок на высоких ножках уже стояли до блеска натертые бокалы, рюмки, ну и, естественно, "малиновские" стаканы.
Не долго думая, прибывшие быстро рассаживались, готовясь к долгожданной трапезе. Оставалось последнее ‒ откупорить бутылки и подать к столу главноме блюдо. И вскоре в большой сухарнице в комнату торжественно вносилась только что сваренная картошка. Ее готовность подтверждалась дымком седого пара, струившимся от сухарницы к потолку.
А по круглому краю большого блюда, поверх обжигающего руки картофельного волшебства, еле заметно искрились бока овальных котлеток, усыпанных пушистой зеленью и политых аппетитной жирненькой подливкой. У-у-ух! Только слюнки облизывай!
Помимо главного блюда вскоре на столе уже можно было найти и много другого, разноцветного съестного. Разнообразие закускок зависело не только от переданных предками семейных кулинарных рецептов, но и от сложившехся домашних традиций, ну и, естественно, от реальных материальных возможностей каждой отдельной семьи.
Но отваренная, рассыпчатая картошка с котлетками, думаю, была в тот день на каждом праздничном столе! Уверен, была она и на столе у больших начальников, тоже вернувшихся домой и, наконец-то, снявших фетровые шляпы. Ведь люди есть люди ‒ в еде мы едины!
Застолье
И вот наступал тот торжественный момент, когда бокалы наполнялись шипящим шампанским, а рюмочки, естественно, ‒ прозрачной водочкой. Стаканы с газировкой и соком моменталдьно оказвались в детских руках. В обшем, все, как положено. При этом новые и новые блюда с явствами, незаметно приземлялись на белоснежную скатерть. Они прибывали еле заметно, но тут же разбирались гостями, особенно, перед очередным, торжественным тостом.
Так начинался праздник 7 ноября. Да и не только он, но и 1 мая, Новый год, да и, вообще, любое большое семейное торжество. А комнату постепенно наполнял застольный гул, называемый в народе гудежом. Гудели все! Иногда сквозь него между тостами слышалось громкое "Ура". Ведь этот день считался Днем рождения нашей великой страны и, соотвественно, каждой советстской семьи.
По сути этот день считался денем, когда рабочие и крестьяне отобрали власть у буржуев и взяли ее в свои руки. Правда, зачем им это надо было? Наверное, чтобы погудеть. Поэтому в этот день гудеть разрешалось всем: от ментов до училок! Даже до умопомрачения. Власти считали, что народ должен иногда выпускать из себя пар, разряжаться, чтобы послезавтра снова идти на работу. А то плохо будет.
И даже, если там, в октябре 1917 года, на самом деле все происходило совсем не так, как нам рассказывали незабвенные вожди, их труды и учебники попроще, в минуты застолья почти каждому хотелось верить в эти героические сказки. К тому же, совсем недавно закончилась одна из самых страшных, кровопролитных войн на Земле ‒ Великая Отечественная. И никто в эти минуты не хотел ничего плохого вспоминать, ни о чем плохом задумываться. Просо люди, как трудолюбивые лошади, попросту устали и поправу заслуживали краткосрочный отдых. И скоро снова за работу...
Но несмотря на это, среди участников застолья находились баламуты, которые "по пьяне" могли себе позволить начать бессмысленные разглогольствования по поводу величия произошедшей революции. Они вдруг начинали восхвалять некоторых вождей, например, Сталина, безграничные возможности коммунизма для людей всего мира... Ну пошло-поехало.
Особое мнение
Однако мой отец с его невероятной эрудированностью почему-то всегда выражал острую неприязнь ко всем этим деферамбам и хвалебным заявлениям. Он тут же ставил на место захмелевших простаков, начинавших с что-то доказывать остальным. Ведь о револдюции 1917 года, как и о многом другом, у моего отца была и ясная картина, и четкая позиция. Каждое произнесенное им слово, касаемое этой сложной темы, имело под собой чуть ли не документальное подтверждение. Это в нем меня всегда восхищало.
Стоит заметить, что он не был коммунистом и не стремился им быть. Он всегда смотрел на мир через призму правды и разума, а не через аляповатые рисунки на плакатах с их призывами и лозунгами, рассчитанные на середняка. Не мог он кривить душой, ловчить, прогибаться. Он всегда стремился понять истину, глубину вопроса. Для чего искал, накапливал в себе знания, расширял свой кругозор, создавал свой, основанный на фактах реальный мир. Я бы сказал, воинственный мир. Словно он к чему-то себя всю жизнь готовил.
Но при этом, в повседневной жизни, в общении с нами, он был скромен, даже молчалив, и от него мало чего можно было услышать супротив этой самой "Октябрьсякой революции". Ну, живем и живем! Трудимся, зарабатываем, кормимся, растим деток...
Однако когда я задавал ему какой-то вопрос, например, столкнувшись с ним при подготовке к уроку истории, я вдруг получал от отца всеобъемлющий ответ, узнавая то, что ни в одном учебнике, днем с огнем не сыщешь. Ведь его знания опирались не только на книги, но и на старые газеты и журналы, но, главное, на рассказы его родителей и их сверствников, которые жили во сремена этой революции и видели ее воочую.
И в большинстве случаев я понимал, в какое большое зло попали в те времена простые люди. Это была настоящая мясорубка, в которой выигрывали лишь ловкачи и приспособленцы. И мало кто тогда понимал, зачем, ради чего, было столько смертей и кровопролития. Но самое печальное в этом событии то, что власть так и не попала в руки народа. Не демократия восторжествовала, а, в конце концов, диктатура и жесткая деспотия.
Еще наивыным разумом и детским сердцем я улавливал тонкие повороты и оттенки в рассказах отца. Они засталяли задуматься и осознать глубину выстраданной нашими предками трагедии, которая почему-то теперь возведена в великий праздник, а не в величайшую скорбь. При этом я восхищался познаниями отца, ловил себя на мысли насколько он точен в каждой приподносимой детали, в каждом освещаемом им повороте того времени.
Эзопово словосплетение
И вот теперь, 7 ноября, за праздничным столом вдруг появлялся "умник", который вдруг начинал чего-то там объяснять?! И тут, но, думаю, не сразу, а уже после второй или третьей выпитой рюмки, слегка разогретый алккоголем, отец внезапно отключал тормоза. В момент нарастания дилетантского бреда уши его начинали постепенно "сворачиваться в трубочки", а негодование, переполняя край, неудержимо выплескивалось наружу.
Причем эта реакция заключалась не в нахмуривании бровей и сведении их к переносице, не в решительном закатывали рукавов над сжатыми кулаками. Она состояла... всего лишь в короткой, но очень уж в заковыристой, замысловатой фразе, отправленной в адрес баламута. Она произнесилась не громко, а в итоге хлестко била по щекам, которые вскоре наливались краской.
Причем фразу эту без подготовки не всякий мог тут же понять и "переварить". Для переваривания требовалось некоторое время. Если перевести ее смысл с Эзопова языка на русский, я бы обобщенно выразился так: "Сударь. Ну ты задолбал! Ты что, племянник Ленина? А, ну-ка, ответь мне, дурень, на такой вопрос...". Конечно, мой перевод выглядит несколько грубовато и длинно. В исполнении отца все звучало куда короче, изящней и... убийственней.
К сожалению, привести здесь что-нибудь из отцовских "примочек" мне не дано. Его слова, скорее, напоминают молнию. А, поди-ка, поймай молнию! Хотя из его такого "твочества" я кое-что перенял. Правда, в моей семье подобные языковые выкрутасы не воспонимаются. Родные на них даже обижаются, особенно, когда я, ради шутки, выпускаю на свободу свое Эзопово словосплетение.
Конечно, для примера, чтобы не быть голословным, я постараюсь когда-нибудь запечатлеть в моем проекте подобную "корку". Но, предупреждаю, сделать навскидку это не так-то просто. Стоит заметить, что такой всплеск мысли, оформленный словами, подобен даже не банальной раскатистой молнии, а скорее похож на продолговатую, бесшумную вспышку метеора на звездном небе.
Фраза рождается на лету, привязана строго к определенным условиям, и воспринимается только в той обстановке, в которой она зародилась. Но, главное, она имеет утонченный смысл, который узконаправлен, но при этом способен сшибить жертву наповал. Отец в этом деле был настоящим мастером.
Вскоре после того, как невежа или дилетант в момент кратковременного недоумения и даже ступора переваривал смысл посланного ему отцовского "метеора", возникала бурная словесная перебранка, переходящая в громкие споры. И тогда затронутые скандальной волной добродушные взрослые женщины, по большей мере напоминавшие мне дремлющих кур, округляли глаза, расширяли зрачки и начинали оживленно вертеть головами. Ну, а потом поняв в чем дело, они дружно и решительно выпроваживали спорщиков за пределы праздничного стола. "Лучше идите, хлопцы, куда-нибудь... Покурите!"
Как я помню, споры эти всегда заканчивалось мирно. Мой отец как быстро загорался, так и быстро остывал. Наверное, в какой-то миг он вдруг понимал бессмысленность своей попытки отстоять правду перед "пьяным" соообществом. Однако этой своей прямолинейностью у многих в последствии он нередко вызывал затаенную враждебность. Спорищики начинали сторонится его. Это, конечно, большой минус в установлении горизонтальных коммуникаций. Но, что поделаешь? Зато его все уважали.
Дедов завет
А ведь я хорошо помню его слова, которые когда-то ему поведал отец, то бишь мой дед Петя: "Никогда не кусайся! Будь выше. А уж если решил биться, то сразу же впивайся в кадык и души что есть силы".
После дедовых мудрых слов мне как-то трудно понять мелкие, застольные споры отца. Видимо, в его душе сложился серьезный комок противоречий, который долгие годы не имел решения. Вот и срывало с него крышку, будто с чайника. Но не мне его судить. О своих мыслях по этому поводу расскажу как-нибудь отдельно.
Вернемся же к ноябрьскому застолью, поближе к маме. Ведь эта глава начиналась с нее.
Будучи еще ребенком, я не ведал, почему у моего отца сложился такой негатив к этой самой Октябрьсякой революции. Но, постепенно улавливая и понимая суть его суждений, я начинал догадываться, что в кумачовой перстроте и "октябрьской", марширующей праздничности есть какая-то подделка, какой-то, если хотите, обман. А отцу я верил всегда. Он был для меня глыбой. И, если он сомневался, значит, и я перставал слепо верить. Как же иначе?
Кстати, в таках застольных ситуациях мама всегда поддерживала папу. Она не предавала его, даже в мелочах. Всегда принимала его сторону. И в эти мгновения, как бы краешком глаза, я успевал уловить тончайшую связь между ними. И между нами. Ту связь, которая, скорей всего, возникла в момент их самой первой встречи. Ту связь, которая привела к моему рождению. Ту связь, которая вселяла в меня уверенность в жизни, укрепляла единство наших родственных душ.
Мама тоже гордилась своим избранником, уважала. И любила. Я знаю наверняка.
Комментарии
Отправить комментарий